Митрополит Волоколамский Иларион

Церковное пение

В своём письме епископу Уманскому Михаилу (Лузину), навеянном посещением Братского монастыря в Киеве, Пётр Ильич Чайковский признавался: «…И как музыкант, и как православный христианин я никогда не могу быть вполне удовлетворён хоровым пением в церквах наших, как бы хорошо ни были подобраны голоса, как бы ни искусен был регент, управляющий хором. Но что делать! Истории не переделаешь, и я поневоле мирюсь с установившимся стилем церковной музыки, даже до того, что не погнушался взять на себя редакцию нового издания сочинений Бортнянского, этого всё-таки даровитого виновника столь ложного, на чужой почве построенного направления».

В этом же письме композитор подходит к описанию пения за богослужением, на котором он непосредственно присутствовал: «Скрепя сердце выслушал в минувшее воскресенье (26 сентября) то странное, мазуркообразное, до тошноты манерное тройное "Господи помилуй", которое хор Братского монастыря пел во время сугубой ектении; с несколько бóльшим нетерпением отнёсся я к "Милости мира" и дальнейшему последованию богослужебного пения вплоть до "Тебе поем" (музыка неизвестного мне автора); когда спели "Достойно есть", я был несколько утешен, так как песнесложение это носит на себе признаки древнего напева и, во всяком случае, и сочинено, и спето без вычур, просто, как подобает хоровому пению <…> Но когда закрылись царские врата и певчие поспешно, на один аккорд пропели "Хвалите Господа с небес", как бы слагая с себя тяжкую обузу хвалить Господа, ввиду своего долга угостить публику концертной музыкой, и стали, собравшись с силами, исполнять бездарно-пошло сочинённый, преисполненный неприличных для храма вокальных фокусов, построенный на чужой лад, длинный, бессмысленный, безобразный концерт, я чувствовал прилив негодования, которое чем дальше пели, тем больше росло. То гаркнет диким, ревущим рыканием бас соло, то завизжит одинокий дискант, то прозвучит обрывок фразы из какого-то итальянского трепака, то неестественно сладко раздаётся оперный любовный мотив в самой грубой, голой, плоской гармонизации, то весь хор замрёт на преувеличенно тонком пианиссимо, то заревёт, завизжит во всю глотку… О, Господи, и когда же, в какую минуту происходит эта музыкальная оргия? Как раз в то время, когда совершается главный акт всего священнодействия, когда Ваше Преосвященство и сослужители Ваши приобщаетесь Тела и Крови Христовой…».

Как видим, Чайковский не жалеет ярких красок на описание того, что привело его в такое негодование. Он завершает письмо следующими словами: «Когда я выходил из храма Божия, гонимый оттуда оскорбившими слух и дух мой музыкальными штуками, ловко исполненными хором Братского монастыря, вместе со мной суетливо выходила из церкви и целая толпа людей, судя по внешности, образованных, принадлежащих к высшим сословиям. Но уходили они совсем по другому побуждению. Из слов их я понял, что это были господа, пришедшие в церковь не для молитвы, а для потехи. Они были довольны концертом и очень хвалили певчих и регента. Видно было, что только ради концерта они и пришли, и как только кончился он, — их потянуло из церкви. Они именно публика, — не молиться они приходили, а для того, чтобы весело провести полчаса времени…».

Почему я посчитал нужным процитировать это письмо и упомянуть о взглядах Чайковского на церковную музыку? Потому что, к сожалению, указанные Чайковским проблемы до сих пор не вполне изжиты в русском церковном пении. И в наши дни в некоторых крупных городских приходах, где имеются профессиональные хоры, во время причащения священнослужителей звучат написанные в вычурной итальянской манере «духовные концерты», отвлекающие священнослужителей от причащения, а мирян — от подготовки к нему. И в наши дни репертуар церковных хоров включает сочинения, чья церковность обеспечивается только их текстом, тогда как по музыкальному языку они абсолютно светские.

Как известно, на протяжении многих веков в богослужении русской Церкви использовался знаменный распев — одноголосное пение, которое записывалось крюками. В XV–XVI веках к нему добавились новые распевы (путевой, демественный, затем греческий, болгарский, киевский). Но пение продолжало оставаться унисонным.

Церковное пение

Начало новой эпохе в истории русского церковно-певческого искусства дал «партесный» стиль пения, зародившийся в Юго-Западной Руси в конце XVI века. Этот многоголосный гармонический стиль, имеющий принципиально иную природу, чем певческие стили Древней Руси, возник под влиянием музыкального искусства Западной Европы. В то же время его возникновение было во многом обусловлено необходимостью борьбы с католическим влиянием: музыкальное оформление богослужения было одним из средств, использовавшихся католиками для привлечения к своему богослужению православных Польско-Литовского Королевства. Отличительной чертой украинско-белорусских партесных композиций было отсутствие мелодической связи между ними и традиционными распевами.

Реформы Петра I, ударившие по всей русской культуре, не оставили в стороне и церковное пение. В послепетровский период главным законодателем музыкальной моды становится Санкт-Петербургская придворная певческая капелла. В церковное пение вводится итальянский стиль, и даже руководство капеллой поручается итальянским мастерам светской музыки, таким, как Галуппи и Сарти. Руководство духовной музыкой эти композиторы совмещали с активной деятельностью в области светской музыки, с написанием и постановкой опер.

Учеником Галуппи был главный законодатель моды в области церковного пения на рубеже XVIII и XIX веков Д. С. Бортнянский. Он был автором многочисленных светских произведений, однако все они после его смерти были забыты. Духовная же музыка Бортнянского получила всеобщее признание ещё при его жизни и сохраняет его до настоящего времени.

Одной из характерных особенностей «итальянского» пения в русских храмах было несоответствие между музыкальным оформлением и внутренним содержанием богослужения. Многие композиторы XIX века не могли и не стремились проникнуть в дух православного богослужения, а потому их музыка иногда совсем не соответствовала исполняемым словам или совершаемым литургическим действиям. Литургия воспринималась композиторами как серия концертных номеров, в которых быстрый темп сменялся медленным, форте сменялось пиано, благодаря чему создавалось требуемое традициями светской музыки разнообразие, однако полностью утрачивалось восприятие богослужения как единой непрерывно развёртывающейся мистерии.

Церковное пение

Проблемы эти имеют долгую историю. Обмирщение богослужебного пения вызывало глубокую тревогу у целого ряда выдающихся иерархов и подвижников благочестия Русской Церкви, желавших сохранить строго церковных дух богослужебного пения. Многие профессиональные композиторы тоже сознавали глубокую внутреннюю повреждённость церковно-певческой традиции в результате западных влияний. Чайковский — не единственный, кто весьма резко высказывался о состоянии церковного пения.

Чем же церковное пение должно отличаться от светского?

Прежде всего, своим молитвенным характером. На то, что на церковном клиросе недопустимы «бесчинные вопли», указывал ещё VI Вселенский Собор. Пение за богослужением должно быть максимально далёким от тех образцов концертной, светской музыки, которые до сих пор нередко исполняются в наших храмах. Почему? Потому что пение за литургией не должно отвлекать молящихся от духовного участия в Тайной вечери Господней, возобновлением которой является каждая литургия. Церковное пение призвано помочь молящимся проникнуться духом богослужения. Кроме того, оно должно способствовать тому, чтобы понятными и доступными для ума и сердца верующего становились богослужебные тексты.

Мне как священнослужителю никогда не было безразлично качество исполняемой в храме музыки. За тридцать лет предстояния престолу Божию приходилось слышать разные хоровые коллективы — большие и маленькие, профессиональные и непрофессиональные, ориентирующиеся на обиходные напевы или на концертный репертуар. Лишь в редких случаях пение за богослужением можно было назвать удовлетворительным.

Многие песнопения исполняются хорами либо слишком громко — так, что священнослужителю приходится перекрикивать хор, либо слишком быстро, так что священнослужитель не успевает прочитать положенные молитвы. Иной раз, наоборот, из-за слишком медленного пения богослужение искусственно затягивается. Бывает, что во время богослужения алтарь живёт своей жизнью, а клирос — своей; в алтаре происходит одно священнодействие, а на клиросе — совсем другое, более напоминающее концерт, а не службу.

Для исполнения за одной церковной службой регент чаще всего подбирает песнопения, написанные разными авторами, в разные эпохи, в разном стиле. Это нередко создаёт диссонанс между внутренним строем богослужения как единого целого и теми пьесами, не имеющими между собой никакой внутренней связи, которые предлагаются слушателю в качестве музыкального сопровождения.

Более того, среди всего многообразия литургической музыки, написанной в период между концом XVIII и началом XX века, очень мало полных литургий. Как правило, композиторы предпочитали сочинять отдельные номера, из которых затем церковные регенты составляли литургии. Взявшись за написание полной литургии, Чайковский нарушил сложившуюся к его времени традицию. А ведь им двигало не что иное, как желание придать пению за литургией цельность, избавить его от той «итальянщины», на которую жаловались его современники, желавшие возродить в русском церковном пении «первобытную старину».

Церковное пение

Итальянские мастера, учениками и подражателями которых были многие русские церковные композиторы XIX века, ввели в церковное пение некоторые чуждые ему элементы: например, чередование медленных и быстрых темпов, чередование форте и пьяно. Эти принципы были заимствованы ими из инструментального концерта, но они никоим образом не вытекают ни из духа, ни из буквы Божественной литургии.

Так, например, если песнопение «Достойно и праведно есть» нередко звучит тихо и в медленном темпе, то «Свят, свят, свят Господь Саваоф» почти всегда исполняется громко и быстро. А между тем во время его исполнения священнослужитель в алтаре читает важнейшую часть евхаристической молитвы, подводящую к самому главному моменту литургии — преложению хлеба и вина в Тело и Кровь Спасителя. Нередко священник, читающий эти молитвы вслух, не слышит себя самого; не слышат его и находящиеся рядом с ним сослужители. Поскольку композиторы XIX века не заботились о том, чтобы песнопение по длине соответствовало читаемым в алтаре текстам, чаще всего песнопение «Свят, свят, свят» оказывается гораздо более коротким, чем требовалось бы для неспешного чтения молитвы. В итоге священнослужитель читает молитву скороговоркой или, что ещё хуже, лишь пробегает глазами текст молитвы по служебнику, дабы не возникло паузы по окончании пения хора.

Другой пример — Херувимская песнь. Её первая часть всегда исполняется медленно, зато вторая («Яко да царя всех подымем») — громко и быстро. А что, собственно, случилось? Почему столь резко меняется настроение после Великого входа? Служба ещё не закончилась; наоборот, она подошла к главному моменту — Евхаристии. Ничем иным, кроме как влиянием итальянского инструментального концерта, нельзя объяснить этот дикий обычай, на которые многие из нас не обращают внимания, так как привыкли к нему — разбивать Херувимскую песнь на две части, из которых вторая в музыкальном отношении никоим образом не соответствует первой.

Данная традиция не вытекает ни из текста Херувимской песни, ни из внутренней логики совершаемого в этот момент Великого входа. Исполнение обеих частей Херувимской в одном темпе, напротив, позволяет верующему воспринять Великий вход как единое литургическое действие, не разрываемое искусственно на две половины.

Можно привести множество подобного рода примеров, за которыми кроется одна общая болезнь, свойственная большинству церковных композиторов XIX века (а ведь именно их наследие составляет основу репертуара большинства церковных хоров), — несоответствие музыки содержанию богослужения.

Несколько десятилетий назад Святейший Патриарх Алексий I говорил: «В настоящее время вместо небесной музыки, какая слышалась в древних строгих и величественных распевах, мы слышим мирское легкомысленное сочетание звуков. И, таким образом, пение в храмах наших, особенно городских, совершенно не соответствует той цели, которую оно должно преследовать, и храм из дома молитвы часто превращается в зал бесплатных концертов, привлекающих "публику", а не молящихся, которые поневоле должны терпеть это отвлекающее их от молитвы пение. Почти забыты древние трогательные церковные распевы — знаменные, греческие, болгарские, киевские — даже в переложениях недавних хороших композиторов. В храме часто слышишь такую музыку, под которой уместно было бы подписать вовсе не те слова, которые поются, так как нет никакого соответствия между словами и музыкой. Такое пение не только не возбуждает молитвенного настроения, но вызывает возмущение у богомольцев и слушается с удовольствием только теми, кто стоит в храме как в театре и кто пришёл сюда не молиться, а ласкать слух привычными светскими мелодиями».

Можно было бы привести много высказываний о церковном пении выдающихся иерархов нашей Церкви, начиная со святителей Филарета Московского, Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника и кончая нашими современниками. Все они вполне единодушно указывают на обозначенную болезнь — болезнь, повторю, не изжитую до сего дня.

Но одно дело — поставить диагноз, другое — найти способы лечения. В заключительной части своего доклада я попытаюсь набросать те пути, по которым, как мне кажется, можно было бы пойти, чтобы вернуть нашему церковному пению его исконный молитвенный дух.

Не скрою, идеалом и эталоном русского церковного пения является для меня унисонный знаменный распев. Мы призваны хвалить Бога «единем сердцем и единеми усты». Что это означает в переводе на язык музыки? Не что иное, как одноголосное пение. Как можно хвалить Бога «единеми усты», если один поёт одно, другой — другое?

Однако я хорошо понимаю, что массовый переход на знаменный распев в наше время невозможен и неуместен. Унисонное пение естественно для единоверческих приходов, для некоторых монастырских богослужений, для великопостных служб. Что же касается обычных приходов, воскресных и праздничных богослужений, то на них возможно лишь частичное использование знаменного и других древних унисонных распевов. Как отмечал Святейший Патриарх Кирилл на Архиерейском Соборе 2013 года, недопустимо «придание знаменному распеву значения якобы единственного подлинно церковного певческого стиля». По словам Первосвятителя, «лучшие образцы этого распева, несомненно, принадлежат к сокровищнице церковного искусства, однако Церковь знает и другие стили пения, прочно вошедшие в её литургическую практику».

Одним из таких стилей является знаменный распев в гармонизации для четырёхголосного хора. Конечно, мы должны понимать, что ни знаменный, ни другие древние распевы не предназначались для гармонизации и что подставлять аккорды под унисонную мелодию — значит искусственно добавлять к ней то, в чём она совсем не нуждалась. Тем не менее, на мой взгляд, гораздо лучше исполнить гармонизованную древнюю мелодию, чем концерт в итальянском стиле.

Как известно, основу нашего богослужения составляют обиходные песнопения восьми гласов. При сокращении богослужения не следует жертвовать этими песнопениями, несмотря на их кажущееся музыкальное однообразие. К сожалению, такое нередко наблюдается на наших приходах. Поспешно исполнив одну-две стихиры на гласовый напев, хор затем превращает «Ныне отпущаеши» в духовный концерт, на исполнение которого певчие не жалеют ни времени, ни сил.

Одной из проблем многих наших церковных хоров является нежелание обновлять репертуар. Из недели в неделю, из года в год исполняются произведения одних и тех же авторов XIX века — так, будто ничего нового не появилось с тех пор в церковной музыкальной литературе. Между тем то беспрецедентное по своим масштабам возрождение Церкви, которое началось в 1988 году, затронуло и сферу духовной музыки. За прошедшие годы появилась целая плеяда церковных композиторов, таких, как митрополит Ионафан (Елецких), монахиня Иулиания (Денисова), Геннадий Лапаев, Владимир Файнер и многие другие. Их перу принадлежат замечательные сочинения, достойные того, чтобы занять место в репертуаре церковных хоров.

Церковное пение

Конечно, нужно стремиться к тому, чтобы пение за богослужением соответствовало его содержанию. Это задача не только церковных регентов, но и священнослужителей. Живая связь алтаря и клироса, постоянный контакт священника с хором, внимание к репертуару хора, манере его исполнения — один из важных факторов оздоровления общей атмосферы богослужения.

Не могу не вспомнить рукоположившего меня архиерея — Владыку Викторина, архиепископа Виленского и Литовского. Перед каждым богослужением регент хора подавал ему полную программу песнопений, которые будут исполняться, и Владыка всегда с вниманием её прочитывал, а по окончании службы делал замечания регенту.

У каждого богослужения есть свой ритм, определяемый прежде всего его текстом. Пение духовных концертов на запричастном стихе — одна из традиций, введённых в наше богослужение итальянскими композиторами. В идеале следовало бы вообще отказаться от их исполнения в этот момент литургии. Но поскольку по ряду причин это невозможно, по крайней мере, следует очень внимательно относиться к выбору репертуара. Время, предшествующее выносу Чаши, гораздо правильнее посвятить молитвенному размышлению о предстоящем Таинстве под чтение молитв ко святому Причащению, чем вслушиванию в громкие и бравурные звуки светской музыки.

Богослужение — творческий акт, в который вовлечена вся полнота Церкви. Многое при совершении литургии зависит от священнослужителей. Очень часто литургия бывает «украдена» у верующих из-за поспешного или небрежного совершения её священником. Служение литургии, вне зависимости от того, совершается ли оно архиереем в кафедральном соборе или священником в сельском храме, должно быть неспешным и величественным. Все слова литургии должны произноситься с возможной тщательностью, внятно и отчётливо. Очень важно, чтобы священнослужитель молился вместе с общиной, а не произносил механически слова, давно утратившие для него новизну и свежесть. Недопустимо привыкание к литургии, восприятие литургии как чего-то будничного, обыденного, даже если она совершается ежедневно.

В служении литургии нет места театральности, актёрству, искусственности. Священнослужитель не должен открыто выражать свои эмоции, чувства, переживания, не должен своим служением привлекать внимание к себе, дабы основное внимание верующих было всегда обращено не на него, а на истинного Совершителя литургии — Христа.

Сказанное относится и к диаконам, которые иногда превращают богослужение в театр, используя всё богатство своих голосовых и актёрских данных для того, чтобы произвести большее впечатление на публику. Роль диакона в литургии чрезвычайно важна: он призывает общину к молитве и создаёт молитвенное настроение, а не разрушает его.

У хора за богослужением тоже своя роль, и для создания общей атмосферы молитвы она не менее значима, чем роли архиерея, священника и диакона. Самое глубокое молитвенное настроение священнослужителя, возглавляющего богослужение, может не передаться прихожанам, если хор своим мирским пением будет отвлекать их.

Нельзя не сказать о том, что все, кто присутствует в храме за богослужением, призваны не просто наблюдать за ним, но именно участвовать в нём. В древности это участие выражалось в том, что люди отвечали на возгласы священника и молитвенные прошения диакона: именно в форме диалога между священнослужителями и мирянами составлены все древние литургические чины. Со временем появились хоры, а прихожане превратились в молчаливых свидетелей богослужения, совершаемого специально назначенной для этого группой лиц.

Вовлекать прихожан в активное участие в богослужении — задача каждого пастыря. И одним из средств этого является всенародное пение. Мне довелось лишь однажды совершать богослужение под пение всего народа. Было это в Закарпатье. На престольный праздник собралось множество людей, а хора не было вообще. Всю литургию исполнял народ Божий, которым руководил головщик (регент). Я не призываю к тому, чтобы повсеместно вводить народное пение, но полагаю, что расширение опыта всенародного пения с «Верую» и «Отче наш» на некоторые другие неизменяемые части богослужения не принесёт ничего, кроме пользы.

Православное богослужение — это школа богословия и богомыслия. Будучи не просто творениями выдающихся богословов и поэтов, но частью молитвенного опыта людей, достигших святости, литургические тексты признаны всей Церковью в качестве «правила веры», ибо в течение многих веков читались и пелись повсеместно в православных храмах: всё ошибочное и чуждое, что могло бы вкрасться в них по недоразумению или недосмотру, было отсеяно самим церковным Преданием; осталось лишь чистое и безупречное богословие, облечённое в поэтические формы церковных гимнов.

Читайте также: