протоиерей Александр Шаргунов

Между миром поэзии и миром святости много общего. И в то же время их разделяет огромное расстояние. Существуют крайности в оценках искусства: одни говорят, что оно божественно, другие — что демонично, третьи — что это просто ремесло. То, и другое, и третье — верно. Про третье часто можно сказать, что это вовсе не искусство.

В Символе веры слова «Творца небу и земли» звучат по-гречески как «Поэта (ποιητης) неба и земли». Христос — Поэт как Бог, сотворивший небо и землю, и Поэт — как человек, воспринимающий в полноте красоту Божия творения. «Посмотрите, — говорит Он, — на лилии полевые, которые не трудятся ни прядут, но которых Бог одевает лучше, чем Соломона в славе его» (см. Мф. 6, 28–29). Посмотрите на птиц небесных, на рыб морских, на семена, падающие на землю из руки сеятеля — за земной красотой открывается высшая красота и мудрость. Природа говорит о Царстве Божием и своей красотой она даёт нам желание жизни, превосходящей земную. Все поэты непрестанно утверждают это.

Настоящее искусство, как сказал Лев Толстой, мистично. А мистика, как известно, бывает разная. Искусство — выход навстречу ангелам и бесам одновременно. Больше — бесам, которые выдают себя за ангелов света. Больше — бесам, потому что человеку, горделиво устремляющемуся к небу с неочищенным подвигами покаяния сердцем, более естественно вступать в соприкосновение именно с такого рода духами. Мистика часто входит в моду, аскетика — никогда, и отделение одного от другого становится всё более трагичным.

В народе и у детей ещё недавно был высок авторитет тех, кого они называют «людьми искусства». Страшно, когда сегодня эти люди выходят с бесстыдством, с матом, криминализируя общество, делая его маргинальным. Ещё недавно массовая культура так или иначе стремилась приобщаться высокой культуре, а теперь она и сама приобщается распаду, разрушая, как наркотик. Нравственность даже в советские годы ещё держалась на тех идеалах классики, которые преподавались в школе, показывались в театрах, в кино. Советское искусство и литература могли быть нередко тупыми, лживыми, фальшивыми, но они не проповедовали аморальность. Сегодня напротив. В книге «Факультет ненужных вещей» писатель Ю. Домбровский говорит, что постепенно становятся ненужными благородство, великодушие, доброта, милосердие, жалость. Ныне становится ненужным главное, что есть в человеке — стыд и совесть. Всё чаще современное искусство и литература делают героями нравственных и духовных уродов. То тёмное, что есть на периферии сознания в каждом человеке, смещается в центр личности, всё сосредоточено на уродстве. Нам хотят внушить, что это и есть человек.

Мы ничего не идеализируем: и раньше в массовой культуре были шансонетки, исполнявшие сомнительные любовные «романсики», была и низкопробная фривольная литература. Но и отношение к подобного рода низовой культуре было соответствующим. Это скрывали, этого стыдились и детей на этом не воспитывали.

Мы видим, как постепенно происходит деградация культуры: религия, потом гуманизм, так называемые «общечеловеческие ценности», а потом оказывается, что и без этого можно обойтись. Последним этапом будет, и это сейчас уже происходит, попытка соединения религии с самым растленным злом, освящение зла, романтизация диавола. Сегодняшняя массовая культура не только глубоко атеистична — она глубоко демонизирована.

Романтизация зла в той или иной степени всегда присутствовала в искусстве, но сейчас это происходит открыто и вульгарно: обогащение любой ценой и удовольствие, которое можно получить в обмен на богатство. Даже мультфильмы этим наполнены. Грех уже даже не норма, а идеал. Тот, кто этому сопротивляется, услышит окрик: не мешайте нам быть свободными, не мешайте нам наслаждаться жизнью.

На наших глазах исполняется знаменитое пророчество подвижника IV века преподобного Антония Великого: «Будет время, когда скажут: ты безумствуешь, потому что не хочешь принимать участие в нашем общем безумии. Но мы заставим тебя быть как все». Мы сломили, говорят они, сопротивление разума, совести и стыда у миллионов людей, разбудив их самые низменные инстинкты, и мы сломим сопротивление тех, кто выступает против новой культуры, которая служит разрушению личности и семьи, то есть жизни, разрушению родовых связей — отцовства, материнства, ответственности родителей за детей. Мы вобьём клин между поколениями: «это вам не позволяют “они”, а вы — свободны». Мы отберём у родителей детей, мы будем воспитывать их по-новому в наших школах, не спрашивая на то согласия родителей. Пусть кто-то ещё говорит: «Культура не союзник воспитания детей, а враг». Растлить детей — значит исключить, подрезать на корню всякую возможность сопротивления злу, всякую возможность восстановления разрушенной жизни.

Как же образовалось явление, именуемое массовой культурой, и какую связь это имеет с настоящим искусством?

Необходимо сказать о «красоте греха», о «цветах зла» в небе поэзии. Как говорит апостол Иаков, «язык — огонь, прикраса неправды». Искусство может быть огненно вдохновенным и при этом быть украшением неправды, делать ложь и зло привлекательными в глазах миллионов людей. Если мы говорим, что Христос — Поэт, то антихрист будет великим лжепоэтом, который силой и яркостью слова постарается привлечь к себе, если возможно, и избранных. Оправдание греха присутствует в той или иной форме у большинства поэтов. Устремлённость искусства, связанного грехом, к незнающей границ свободе приводит к утверждению свободы греха: «Разве Бог недостаточно милосерден, чтобы простить?»

Именно так: Бог всегда все прощает там, где есть покаяние сердца. Если бы диавол покаялся, он был бы тотчас прощён. Но это невозможно, ибо чистый дух, избравший безумную свободу, не изменяется. «Его безумная свобода как вихрь носилась в темноте» А грех без покаяния не может быть прощён, и Бог не может его уничтожить. Греху оставляется мир, лишённый Бога, где горит огонь такой же неугасимый, как любовь. Любовь не может быть побеждена. Если я отказываюсь принять её в Божием милосердии, я принимаю её в Божией правде. Этот отказ от любви страшен. «Где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3, 17). Бог позволяет быть злу, но с ним не смешивается, не прикасается к злу даже «кончиками пальцев». Если человек позволил себе совершить зло «ради бóльшего блага», он загрязнил злом все свои руки и всё тело, всего себя.

Могу ли я осудить пьяницу за то, что он с помощью вина пытается избавиться от лжи этой жизни? Или того, кто сладостью греха хочет избегнуть отчаяния? Миллионы, почти все сегодня так делают. Нет, не за то я могу их осудить, а за то, что они употребляют плохое средство для этого — употребляют зло, чтобы избегнуть зла, прибегают ко лжи, чтобы избегнуть лжи. Это присутствует во всякой ложной мистике и материализуется в «опиуме» ложной красоты для любителей подобного искусства. Мир сей и искусство его живут, так сказать, утешением вина (in vino veritas) вместо Утешителя. Потому проповедь истинной красоты он насмешливо снижает до грубого, понятного ему уровня: «Они напились сладкого вина»(Деян. 2, 13). Но слово Божие непреложно: «Не упивайтесь вином, в немже есть блуд, но паче исполняйтесь духом» (Еф. 5, 18).

Мир сей, как известно, стоит на трёх страшных чудовищах, на трёх грехах: себялюбии, которое иногда называет себя гордостью; сластолюбии, которое именуется любовью, и сребролюбии, которое, будучи корнем всех зол, скрыто от других и часто выдает себя за бескорыстие. Посмотрим, как эти три страсти, таящие смерть, действуют в искусстве. Гордость искусства. Снова и снова мы должны говорить об этом грехе неотличения падения от полёта, о непрестанном падении с той же самой высоты. Это как бы самоубийство падших ангелов с гордым отвержением материи. И одновременно грех материализма, когда духовный инстинкт устремлённости к небу раскрывается с такой силой, что заставляет забыть о реальных условиях человеческого существования, но при этом зависимость от них становится всецелой. Гордость, мания величия, безумие ослепления, где крайний грех и крайняя добродетель смешаны вместе, но где нет главного — смирения, которым определяется достоинство высшей красоты. Кажется, всё хочет использовать художник для самоутверждения: и свой дар сердца, и свою немощь, и Самого Бога. Всё выше и выше восходит он в надмении чистоты.


Не верь, не верь поэту, дева,

Его своим ты не зови

И пуще пламенного гнева

Страшись поэтовой любви.


Твоей святыни не нарушит

Поэта чистая рука,

Но ненароком иль задушит,

Иль унесёт за облака

(Ф. Тютчев).


Искусство — воспевание «любви»? Ибо «только влюблённый имеет право на звание человека», говорит А. Блок. И действительно, это чувство возвышает, в нём всегда есть какая-то духовная сила. Не случайно слово Божие («Песнь песней») говорит о самом главном в человеческой жизни через образ любви жениха и невесты. Но нигде столь ярко не проявляется двойственность искусства с его готовностью измены Богу и единственному другу ради отделённой от правды красоты. И нигде так не стараются нам показать, как прекрасен грех. Во все века были такие свободолюбцы — даже в Церкви — которые тщатся убедить себя и других, что это почти не грех, что это небольшой грех. Почему же это так тщательно прячут от других, краснеют от этого, почему так трудно в этом признаться даже на исповеди? (Мы не говорим о нынешнем времени, когда повсеместно открыто похваляются тем, чего раньше стыдились. В конце концов, это произошло, очевидно, не без влияния искусства.) Откуда эти угрызения совести («и с отвращением читая жизнь мою, / я трепещу и проклинаю»)? Откуда такие суровые кары: всемирный потоп, истребление Содома, бедствия, которые претерпевают тысячи тысяч людей? Откуда такие несчастья: ослепление ума, ожесточение сердца, утрата веры, воинствующее безбожие, ненависть к благодати? Эта страсть лишает человека достоинства, чести и разума. Доказательство, что она лишает разума, не зная в этом границ, — невероятные крайности, которым были подвержены даже любящие Бога люди: Давид, Самсон, Соломон. От этой страсти освобождаются с трудом. Блаженный Августин говорит, что она есть одно из самых величайших зол и бед, которые непослушание Адама принесло нам. Это страсть всех, к которой все склонны и против которой все имеют нужду искать большей безопасности. «Бегайте блуда» (1 Кор. 6, 18), то есть бегством спасайтесь, говорит апостол.

Во все времена этот грех приходит к человеку тысячами путей: все театры, все поэмы, все картины, все песни, всё искусство так или иначе проникнуто этим. И тем не менее то, что относится к нашему времени, не может быть поставлено в общем ряду. Сказать, что древние были более целомудренны в своих книгах, в своих стихах, значит, ничего не сказать. Но маркиз де Сад, живший двести лет назад, за своё растленное творчество почти всю жизнь провёл в тюрьме, а сейчас в Москве есть театр, где по его произведениям ставятся спектакли.

Господь раскаивается, что сотворил человека (см. Быт. 6, 6). Он раскаивается в этом не после греха Адама или после греха Каина, а когда увидел, как «велико развращение человеков». Авраам не осмелился просить у Господа прощения содомитов, хотя он сильно желал, чтобы Господь всех помиловал, как читаем мы об этом в книге Бытия (Быт. 19, 17–33). «Сын Человеческий, придя, найдёт ли веру на земле?» (см. Лк. 18, 8).Надо ли удивляться, что так мало веры среди растления? Мы удивляемся другому — Бог не изливает Свои дары в нечистоте.

«Не вечно Духу Моему быть пренебрегаему человеками, поскольку они плоть» (Быт. 6, 3). Эти слова относятся уже не к древним временам, а к нашим дням. Мир, от которого бежали святые в пустыни, может ли быть сравним с нашим? Чтобы описать наше время, откройте первую главу Послания к Римлянам (Рим. 1, 21–32). Мы возвратились к тёмной ночи агонии язычества, хотя на самом деле это хуже, чем безбожный, богоотступнический мир, где человек не просто только несчастная плоть, но плоть, терзаемая ангелами сатаны. Или как говорит апостол Иуда: «Сии злословят то, чего не знают, что же по природе, как бессловесные животные, знают, тем растлевают себя» (Иуд. 1, 10).

Однако игнорирование разума и совести дорого обходится. То, что порой изображает современное искусство, невозможно описать, не оскорбляя чувств читателя. Есть вещи, говорит апостол Павел, которые даже не должны именоваться у вас. И это означает, что от христиан требуются нравы столь чистые, что нельзя даже ставить вопрос о возможности отступления от них, не должно быть у нас даже тени или именования некоторых вещей. И для апостола это в первую очередь то, что относится к блуду, нечистоте, прелюбодеянию. Если есть вещи, которые художник, не будучи ни достаточно сильным, ни достаточно чистым, чтобы именовать их, должен не называть совсем, опасаясь войти в соприкосновение со злом. Так лучше для него и для других. Тем более не рисовать картины греха, активно участвуя в его оправдании. Кто может похвалиться, что он достаточно чист и силён, чтобы пренебречь предостережением апостола?

О сребролюбии поэтов. Дар художника — дар от Бога. Но весь вопрос в том, как он этот дар употребляет. Мы понимаем, что бесы могут надмить его гордость, что он обладает тем, чего у других нет, и бесы могут постараться склонить этот дар к служению себе. Естественно видеть поклонников красоты певцами «любви и страсти нежной», но труднее нам понять, как тот, кто тщится преодолеть земное притяжение, недугует сребролюбием. Однако «корень всех зол» (1 Тим. 6, 10)невидим, видны только вырастающие из него побеги. И незримо совершается подмена сокровища, которое на небесах, земным сокровищем, подобно тому, как возвышенная влюблённость — ложью о человеке, что в нём только животное, низменное, что он подчинён только слепым, безличным законам природы.

Время итогов, которое мы сейчас переживаем, открывает глубины. Мы стали свидетелями того, как многие деятели культуры и искусства, необязательно бездарные, кинулись состязаться друг с другом в оправдании преступлений. Новой идеологии маммоны и Содома ревностно служат те, кто недавно служил прежней совершенно по иным принципам. Как раньше, чтобы «хорошо жить», интеллигенция кинулась прислуживать комиссарам Зиновьевым, Бухариным, так эти тоже — тешить паханов. Это эксплуатация своего таланта, данного Богом, ради выгоды, ради денег. На первом месте оказывается простое: кто больше заплатит. И это показывает продажность творческой интеллигенции, глубокую безнравственность современной нашей культуры. Особенно горько, когда человек обладает действительно большим талантом. Как сказала одна простая женщина, читая газету с письмом сорока двух деятелей литературы и искусства после октябрьского расстрела 1993 года: «Они позорят звание творческой интеллигенции перед лицом народа, который верит им». Таким же было недавнее обращение «деятелей культуры» в защиту развратных кощунниц, глумившихся над святынями в храме Христа Спасителя.

Мы ни в коей мере не призываем уничижить искусство как таковое. Искусство духовно, то есть стремится к совершенству. Но если искусство зажигает человека искать совершенство, как может это совершенство ограничиваться только тварным! Не есть ли это чистый обман, ибо человек после грехопадения потерял власть достигать своего естественного совершенства, но ему предлагается Богом большее, чем естественное совершенство, — нетварная, с Богом соединенная красота. А на пути к совершенству человек встречает грех. Таков человек, поэт он или святой, он несёт на себе либо греховные язвы ветхого Адама, либо язвы Нового Адама — Христа.

Лучшее искусство — это всегда устремлённость к чистоте и свободе. И подлинный художник — своего рода мученик, приносящий свою жизнь в жертву, как говорится, на алтарь искусства:


О, знал бы я, что так бывает,

когда пускался на дебют,

что строчки с кровью убивают,

нахлынут горлом и убьют.


Но чистота художника, к которой он устремляется, как бы дорого она ему ни стоила, не даёт спасения его душе. Тем не менее, это может быть чистота, за которую заплачено скорбями души и которая прообразует иную чистоту и уготовляет ей путь. Бог знает труды человеков, оборотную сторону их усилий, и повсюду расставляет свои сети. Он видит малейший уголок чистоты человеческого сердца и, исполненный жалости, готов придти на помощь тому, кто терпит поражение. Искусство необходимо человечеству и, наверное, не менее, чем хлеб, потому что располагает его жизнь к принятию жизни духа.

Главное, на что мы хотим обратить внимание, это то, что самое утончённое искусство (с его «цветами зла»), столь презрительно всегда относившееся к массовой культуре, сегодня с нею полностью сливается.

Есть ещё один аспект искусства, о котором святитель Игнатий (Брянчанинов) вынес свой знаменитый приговор: «Вдохновенным библейским пророкам придан вид беснующихся языческих жрецов, утончённое сладострастие дышит там, где должно изображаться целомудрие», поскольку авторы этих произведений при всём старании не в состоянии передать то, что они сами не имеют. Но это уже другая тема, хотя связанная с нашей и на самом деле до последней глубины раскрывающая её. Антикультура нашего времени — предтеча антихриста,которого Христос, явившись, «убьет духом уст Своих» (2 Фес. 2, 8).

Читайте также: