Одиночество - счастье или несчастье?

Когда я подшучивала над знакомой, мечтающей выйти замуж, я просто не понимала, что такое одиночество. Соседка не обижалась на меня, только говорила: «Тебе хорошо, у тебя и дочка, и мама рядом. Счастливая, ты не понимаешь, как ужасно одиночество, а мне и словечком перемолвиться не с кем».

Я тоже не думала о замужестве, пока мама была жива, — некогда было. Мама была парализована двадцать лет. Утром и вечером её надо было помыть. Помимо этого, закупить продуктов, приготовить, покормить её с ложечки. Чтобы покормить её днём, я убегала с работы в обеденный перерыв. Уставала смертельно. В конце мама очень мучилась по ночам. Я не помню себя в тот период — помню только, что единственной моей мечтой было прилечь на минуту.

Конечно, трудно понять, что такое одиночество, когда вокруг куча родственников, знакомых, коллег и соучеников. И всё-таки однажды я поняла (и хорошо, что это было во время телефонного разговора, и знакомая не видела, как я плачу): «Представляешь, просыпаюсь сегодня от чудесного запаха, выглядываю в окно: моя яблоня — в цвету. Как будто услышала мои мольбы, а может быть, от благодарности — помнит, как я стояла насмерть, чтобы её не спилили. Осенью жильцы нашего дома решили её пилить. Да, она старая и сухая, но три ветки ещё совсем хорошие. Мама посадила её около моего окна, когда я была совсем маленькой. Как она цвела когда-то, сколько яблок было — весь двор угощался! Теперь забыли, да и старых жильцов уже нет: кто умер, кто переехал. Я понимаю: яблоню давно надо было бы спилить, но что тогда будет со мной? Ведь мне совсем не с кем поговорить, кроме яблони. Всю зиму просила её зацвести. Зацвела — ну разве это не чудо?»

К сожалению, мы не апостол Павел, который считал, что одному оставаться лучше. Это для нас он добавил: «…если можете».

Я видела, как изменился мой нижний сосед после смерти жены: из жизнерадостного весельчака он превратился в мрачного, озлобленного старика. По многолетнему знакомству я знаю, какой он терпеливый, добрый человек. Не один ребёнок вырос над его головой. А сколько раз мы его заливали! И никогда он не пожалуется, не будет скандалить, чтобы сделали ремонт. И как же он изменился, когда пустовавшую комнату в квартире, в которой он занимал две комнаты, сняли молодожёны, за три года родившие троих деток! Он не только разрешил детям спать у него в одной из комнат — он часто гулял с колясочкой, такой радостный, такой счастливый.

Как-то я снимала дачу у знакомой знакомых и всё удивлялась, почему так дёшево: ведь и недалеко, и место очень красивое. Не смутило меня её условие: она будет приезжать на выходные, ведь дом двухэтажный и очень просторный, да в нём человек двадцать спокойно могут поместиться. Только потом я поняла: ей необходимо было общение, поэтому она старалась угостить меня чем-нибудь вкусненьким, с удовольствием показывала окрестности. Дача и прекрасная квартира в Москве остались ей после смерти тёти, которая после трагической гибели мужа и сына выписала её из провинции. И работу она нашла хорошую — в училище преподавала физкультуру, но там так ни с кем и не подружилась. Мы перезванивались иногда, и она жаловалась, что с ней что-то не то: она стала бояться подниматься на второй этаж, боится оставаться одна и поэтому спит ночью с открытой дверью. Врачи в училище проверили её — всё в порядке: и давление, и сердце, и кровь.

Потом она позвонила, попросила проводить её в больницу. Мы встретились у метро. Больница находилась напротив, через дорогу. Увидев дорогу, она вся задрожала, покрылась испариной и попросила меня взять её за руку. Представьте картину: веду за руку высоченную молодую женщину спортивного телосложения. В больнице оказалось холодно, и я принесла ей свою шерстяную кофту, платок и тапочки больше некому было. Она очень повеселела и с удовольствием общалась со своими соседками, но к концу лечения опять стала унывать. От отчаяния что-либо ей объяснить я как-то набросилась на неё со словами: «Молись, проси; хоть "Отче наш" выучи!».

Вскоре я очень обрадовалась, услышав её весёлый голос. Оказывается, после выписки из больницы она стала свидетельницей того, как собирались выгонять из училища студентку, даже не за плохую успеваемость — за её чудовищные опоздания на занятия. Девушка плакала, причитая, что теперь отчим совсем её забьёт. Оказывается, в маленькой квартирке в Подмосковье после того, как её мама второй раз вышла замуж и родила сыночка, ей нет места. Мать её не замечает, денег ни на еду, ни на электричку не даёт, и поэтому её часто ссаживают с поезда за безбилетный проезд. Тут моя знакомая не выдержала и, обращаясь к девушке, предложила ей жить у неё совершенно бесплатно, объясняя: «У меня просторная квартира, вместе будем ездить в училище, вместе возвращаться. Мне из деревни присылают всякой всячины, так что всегда будем сыты».

После знакомства с этой женщиной я стала очень бояться вот так же вдруг сойти с ума, даже исповедовалась в этом, на что батюшка сказал, что, если я буду регулярно исповедоваться и причащаться, мне это не грозит.

 

А вот другая моя знакомая нашла жениха по молитвам старца Захарии1. О том, что он помогает, свидетельствует его могила на Введенском (Немецком) кладбище в Москве. Сколько там цветов, сколько посетителей! Недавно в день его памяти, когда собралось много благодарных пар, которые рассказывали, как им помогает старец, я была особенно тронута рассказом двух женщин. Обе, оставшись совсем одинокими после смерти родителей, приходили сюда, на Немецкое кладбище, просить старчика облегчить их одиночество. И в первый же раз здесь, на его могилке, они познакомилась и стали не просто подругами, а настоящими сёстрами.

Можно иметь большую семью и потерять всех в одночасье.

В нашей церкви повесили воззвание о помощи подежурить около тяжелобольной старушки. Я записалась и оставила свой телефон. Оказывается, старушка пострадала в автокатастрофе и из всей семьи одна осталась в живых. Через день позвонил прихожанин нашей церкви и сказал, что старушка умерла, и умерла очень счастливой: они успели постричь её в монахини, о чём она мечтала всю свою жизнь, но дети не разрешали. Дети погибли сразу, но ей сказали, что они живы, тоже в больнице и скоро к ней придут и что они разрешили ей стать монахиней.

Нет ничего страшнее, чем одиночество при живых родных. Отец мне рассказывал, как академик Рыбаков, лауреат многочисленных премий, просил сына не отдавать его в дом престарелых, что ему ничего не нужно, только его письменный стол в уголке. В доме престарелых он очень быстро умер.

Я никак не могла понять, почему дочка моей соседки не может наладить бесплатное общение, ведь сейчас так много способов. Понятно, что по телефону звонить из заграницы очень дорого. Не верила я ей, что родственники просто не хотят с ней общаться. А как же она старалась для них! Экономила на всём, никогда ничего себе не покупала, каждую копеечку всё им да им. И уж совсем не могла ей поверить, когда она говорила, что они ждут её смерти, особенно зять, чтобы заполучить её квартиру. А когда я увидела зятя на её отпевании, поняла, что она была права.

И это ещё не несчастье, ведь жила она в уютной, просторной квартире.

Несчастье — это когда твой сын, в котором ты души не чаешь, которого вырастила с такими трудами без рано умершего мужа, вот уже в третий раз не хочет забирать тебя из больницы. Я видела ту женщину, как, скорбно сгорбившись, сидела она на кровати, как переживала, считала, что её не выписывают, потому что нашли какую-то страшную болезнь. Соседка по палате этой женщины рассказала мне, что слышала, как сын этой женщины уговаривает врачей оставить её подольше: мол, что он недавно женился, что квартирка маленькая, что молодая жена не хочет, чтобы мать возвращалась. Забыли они, как мать была рада, что он, наконец, женился; как приветливо встретила его избранницу. Бедная женщина! Может быть, и хорошо, что она не знала, что происходит на самом деле. Вот это несчастье так несчастье!

Вот ещё вспомнилось. Познакомилась я с пожилой женщиной, когда отправляла в монастырь одежду для детского приюта. Поражалась, как она, уже возрастная, так деятельна: собирает и отправляет нуждающимся вещи и продукты, и в храме убирается, и больных навещает. Я знала, что она когда-то работала в службе внешней разведки; семью создать не было ни времени, ни возможности. Но она никогда не унывала, надеялась, что в старости и болезни поможет племянница, которой она собиралась отписать свою двухкомнатную квартиру в Серебряном Бору. Мало кто не понимает, что это один из лучших районов Москвы: тут тебе и бор, и река, и озёра, и от центра недалеко. Инсульт ударил, как всегда, внезапно, но разрушительно: её частично парализовало. В больнице её держали дольше всех, уже все сроки вышли. Родственники во главе с племянницей навестили её разок, а узнав, что она завещания не написала и идёт на поправку, решили её позабыть. Но, чтобы снять с себя ответственность, выписали ухаживать за ней из глухой провинции бедную родственницу, мать-одиночку. К выходу из больницы эта, как её называли, «седьмая вода на киселе» так всё приготовила хорошо, прибралась, продуктов накупила, инвалидную коляску где-то нашла. И ухаживали они с дочкой за ней пять лет, как немногие родные ухаживают. Моя знакомая хвасталась, что никогда ей не жилось так спокойно и счастливо, как в эти годы. Не помню, верующие ли были мать с дочкой, но к знакомой батюшка приходил регулярно, и отпели, и похоронили её по-православному. Квартиру она им отписала; правда, родственники пытались отсудить, но безрезультатно.

Да, читала, как святые подвижники разных времён и народов стремились к уединению в скиты, пещеры, в пустыню, но это для того, чтобы быть один на один с Богом. А нам одиночество даётся даром, только принимай и радуйся, хотя… Для неверующего одиночество ужасно: ведь не зря самых опасных преступников сажают в одиночные камеры. Да, конечно, одиночество — наказание, часто за дела, которые теперь не только не считаются плохими, а ещё и восхваляются, мол, какая молодец: у неё богатый или молодой любовник. А ведь сожительство с чужим мужем не только страшный грех прелюбодеяния — это ведь ещё и воровство. Но часто так поступают женщины, «считающиеся» честными и порядочными, которых в воровстве заподозрить было бы странно. Будем думать, они искренне не понимают, что крадут чужое счастье.

Когда она его встретила, он уже был богат и знаменит, а начинал карьеру с пустого места вместе с любимой женой, вместе вырастили деток. Но вот на его пути — она, молодая, красивая и талантливая, свободная, восхищается им, и её не страшит ни огромная разница в возрасте, ни то, что его жена в страшном отчаянии грозится повеситься, если он уйдёт из семьи. Нет, не повесилась, и да, он ушёл, и родился у них сыночек, и были они счастливы и успешны целых восемь лет — до тех пор, пока однажды на их глазах сынок не умер, подавившись конфетой. А вскоре умер и он, её муж.

А аборты? Одной из своих знакомых, зная, что она делала аборты, я сказала, что убийц на пожизненное заключение подальше от людей и населённых пунктов высылают, а мы деток своих убиваем и хотим ещё какого-то счастья, ещё ропщем на беды и болезни, хотя сейчас многие стали понимать, что аборт — преступление и что за преступление надо ответить. Вот и даётся нам одиночество, чтобы оплакать и отмолить свои грехи.

Одинокие люди обычно беспокоятся, что с ними в старости будет, кто стакан воды подаст, кто похоронит. Недавно я оказалась свидетельницей двух смертей. Страшно и долго мучился в реанимации старичок, у которого была жива и жена, и двое сыновей, и невестки, и внуки. Жена даже иногда в церковь заходила, свечки поставить. Когда я через мать передала, что хорошо бы к старичку пригласить батюшку, она очень оскорбилась, обвинив меня в кощунстве за то, что я лезу в чужую душу. После этого я уже не вмешивалась и не давала «кощунственных» советов о том, что хорошо бы старичка отпеть и не сжигать. И его сожгли, и хорошо ещё, что прах захоронили, а то прах его друга почему-то развеяли над нашим городом.

Примерно в это же время сильно болела старушка, соседка моих друзей. Она была сиротой. Можно представить, что стало с её родителями, если они были порядочными людьми в страшные советские годы. Выросла, отучилась в училище, потом фабрика, комната в общежитии… Оглянуться не успела — вот и пенсия. Знакомые уговорили её выйти замуж за одинокого больного старика, который в благодарность за её доброту и заботу отписал ей всё своё имущество. Неизвестно откуда появившиеся племянники хотели отсудить у неё всё, но не смогли и затаили на неё злобу, даже несмотря на то, что она, ещё будучи здоровой, отписала всё имущество им. Старушку очень любили в доме за её отзывчивость: всегда поможет — кому с ребёночком посидеть, кому с собакой или кошкой. А как любили угоститься её вкусными пирожками! Сейчас уже не припомню, но она была человеком не очень церковным, хотя, когда заболела, несколько раз просила соседей пригласить к ней священника. Договорилась с соседями: когда ей станет совсем худо, стукнет палкой в пол или потолок (благо, он у нас невысокий). Однажды ночью раздался стук. Соседи прибежали и нашли её уже мертвой, спокойно лежащей на кровати в белой, похожей на крестильную рубахе, в белом платочке. Неверующие племянники мужа вызвали ритуальную службу, а агент, очень симпатичная молодая женщина, очень строго говорит им: «Видите, на ней крестик? У неё иконы, и соседи говорят, что она была женщиной верующей. Как это вы хотите её сжечь? Её надо похоронить нормально; перед этим отпеть в церкви, как это полагается по православному обычаю». На удивление соседей, родственнички согласились и всё сделали по-людски. Мои знакомые попросили меня заказать по старушке сорокоуст. Я заказала в двух монастырях, да ещё своих друзей попросила заказать, так что в самый ответственный момент за неё молились в разных церквях и монастырях.

 

Все, конечно, знают архимандрита Павла[i], да, про него замечательная книжка «Последний старец». Я была на его могиле в городе Романове. И порадовалась, какой крест мраморный стоит (хотя батюшка и просил своих духовных чад похоронить его скромненько), сколько цветов. Всё прибрано, чисто. А вокруг на кладбище — множество заброшенных могил детей и юношей. Вот вам и «стакан воды»!

Однажды на Благовещение крёстная мне сказала, что надо ожидать Благую весть. Я ещё удивлялась, откуда мне её ждать: ведь из храма — прямо домой (после болезни ослабла очень, почти весь день проспала). Понятно, в прошлом году из Донского поехала за город поклониться чудотворной иконе (я рассказывала уже, как мне тогда напомнили о себе мои дорогие отцы). Но утром следующего дня я поняла, какую Благую весть я вчера получила. Вспомнила, как вчера, стоя под росписями на потолке, изображающими Введение Богородицы во храм, я подумала, как тяжко было святым Иоакиму и Анне отпускать свою долгожданную Дочь. А каково было Ей, совсем Маленькой, быть среди чужих людей! Какое мужество надо было иметь, чтобы объявить, что Она посвящает себя Богу! Ведь тогда монашества не было — наоборот, одиночество и бездетность считались Божиим наказанием. Какую Благую весть Она получила за Свой выбор, но и какие страдания претерпела! Без слёз не могу вспоминать Вифлеемскую пещерку, какая она маленькая, серая, неприветливая. Не нашлось никого, кто бы пустил Святое семейство в тёплый дом, хотя видели, как Она нуждалась в помощи, да и Иосиф был уже старик. А как им пришлось бежать в Египет с Малышом! Что Она пережила, когда Христа мучили, и представить невозможно. Да, много пострадала за Свою жизнь Богородица.

Вот ведь я часто ропщу на своё одиночество, а ведь надо за него благодарить и радоваться: ведь я освободилась от многих забот и тревог. Как-то после службы шли мы вместе с женщиной, которая собирает пожертвования на восстановление сельского храма. Она обратилась ко мне по имени; сказала, что батюшка записал меня в помянник; спросила, с кем я живу. Услышав, что одна, и почувствовав в моих словах боль, изумилась: «Как же одна? С Богом, с Ангелом-Хранителем!».  

Правильно люди говорят: «Вы, верующие, счастливые. У вас все вокруг батюшки да матушки, сёстры да братья». Да, счастливые: мы знаем, что духовное родство часто бывает покрепче и понадёжнее кровного — ведь оно скреплено кровью Самого Бога, Спасителя мира. У обычных людей круг общения ограничен, особенно в старости, а у нас к старости, наоборот, он всё увеличивается — налаживается связь со святыми, может быть, потому, что становимся к ним ближе. Есть такие старички и старушки, к которым очередь стоит, чтобы поухаживать. А кто всем мешает узнать Евангелие, пообщаться со святителем Иоанном Златоустом? Ведь не зря многие свои книги он назвал «Беседами». Теперь можно залезть в «Дневники» самого праведного Иоанна Кронштадтского, любимой темой проповедей и размышлений которого было, «что все мы в Боге составляем одно: Ангелы, святые угодники и христиане, живые и мёртвые. Ближайшим способом этого соединения является возношение души нашей к Богу в молитве и теснейшим соединением со Христом Богом в Таинстве Евхаристии».

Однажды на Пасху пошла в Воскресенский храм в Сокольниках. Да, там — чудотворный Иверский образ Пресвятой Богородицы; сохранилось убранство, есть, наверное, иконы всех святых. Я как-то уже привыкла, что на праздники встречаю знакомых. Вот и крёстная; христосуемся с ней. А к нам уже бежит знакомая из крымского паломничества (но это понятно: она живёт здесь рядом). У праздничной иконы с трудом узнаю женщину, с которой мы учились в Богословском университете. Как она изменилась, какой у неё теперь строгий, аскетичный вид! Вижу, как мне кивает руководитель паломнических поездок в Иоанно-Рыльский монастырь. Ставлю свечку к Иверской иконе Божией Матери и невольно обращаю внимание на женщину, одетую очень не по сезону в тёплое синее пальто и ботинки на толстой подошве. И очень мне знакомо даже не лицо женщины, а её пальто и ботинки. Да, ведь это же «француженка»! Женщина, с которой я познакомилась в поездке в Воронеж и которую мы назвали «француженкой», потому что она действительно по благословению духовника приехала из Парижа исповедоваться в русских монастырях и, видимо, так и осталась, так и странствует по монастырям, которых у нас становится всё больше и больше.

Приветливо улыбаясь, нам кланяется мужчина с очень приятным лицом. Я понимаю, что должна бы узнать его, но вспомнить никак не могу, только думаю, какие у верующих мужчин лица добрые и радостные! И только я подумала о лицах, вспомнила: так ведь это тот несчастный, с которым я как-то сидела в автобусе в паломнической поездке. Помню его перекошенное от страданий лицо; помню, как он всех сторонился. А теперь его просто не узнать: весь светится.

Надо же! Как правильно сказала одна моя знакомая, счастье — «это быть с частью». Да, правильно люди говорят, что мы, верующие, счастливые: у нас, по словам апостола Павла, «одно сердце и одна душа», «…и мы, многие одно тело; ибо все причащаемся от одного Хлеба».

Без семьи человеку очень трудно быть счастливым, но семья — это не обязательно мать, отец, сёстры и братья, дочери и сыновья по плоти; есть же ещё духовное родство.

 Никогда я не видела такой любви, как между сёстрами монастыря. Как это удивительно хорошо, что монахини, даже молодые, называются матерями, а священники — отцами. Да, счастливые мы, верующие: сколько у нас отцов и матерей, а все остальные — сёстры и братья (по крайней мере, должны такими быть).

Автор Лола РАДЖАБОВА