На чём зиждется наша вера?


«Уверение апостола Фомы». Фрагмент картины Дуччо ди Буонинсенья

Суть христианства заключается в личной встрече человека с Господом Иисусом Христом. Она есть сердцевина христианства, её невозможно заменить ничем другим. Встреча эта происходит по-разному, но во многом ей содействует духовный опыт наших предшественников, который отражён в иконописи, в церковном искусстве, в литургическом предании, но прежде всего в текстах — ветхозаветных, новозаветных, святоотеческих, литургических, которые используются за богослужением.

Иудей Савл, будущий апостол Павел, встретил Христа, когда был ярым врагом христианского учения. Он ехал в Дамаск, чтобы арестовать тамошних христиан и предать их суду. «Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать» (Деян. 9, 3–6). Так, встретившись со Христом, преследователь христиан стал Апостолом.

На протяжении столетий христианские подвижники повествовали о своей личной встрече со Христом. Но для того чтобы иметь опыт живой личной связи с Господом, не обязательно быть мистиком или апостолом. Люди, которые молятся и имеют свой собственный опыт молитвы, хорошо знают, что молитва — это не монолог, а диалог: на молитву приходит ответ. Вовсе не обязательно он приходит в форме голоса, который услышит человек. Он может приходить в форме внутреннего убеждения, в форме ответа на вопросы, которые человека терзают: раньше он этих ответов не находил, и вдруг через молитву они приходят, и становится ясным то, что прежде было совершенно непонятно. Христос отвечает нам в самых разных формах. Личная живая связь между христианином и Господом — вотна чём зиждется христианство!

Эта личная связь, этот опыт встречи первичны. Богословие, рассуждение о вере — вторичны. Но без богословия, пусть оно и вторично по отношению к опыту, Церковь существовать не может. Ведь человек как существо разумное не может жить, не стремясь осознать и осмыслить свою жизнь. Это касается и верующих, и неверующих. Размышления человека над загадкой жизни, над её вечными вопросами называются философией. Размышления верующего над тайной собственной веры и собственной религиозной жизни называются богословием. С самого начала христианской мысли философия и богословие воспринимаются как близкородственные дисциплины.

Нередко можно услышать, что богословие не наука, что появление в вузах кафедр теологии является нонсенсом. Действительно, богословие (да и философия тоже) никоим образом не наука в том смысле слова, в каком науками являются математика, физика или астрономия. Но богословие является наукой не в меньшей степени, чем гуманитарные науки или различные течения философской мысли.

Богословие, то есть рефлексия верующих по поводу своей веры, нужно и Церкви, и тому обществу, в котором Церковь существует. Нужно уже хотя бы по той простой причине, что отказ от попыток разумно объяснить себе самим и окружающему миру природу нашей веры неизбежно приводит к дурной, иррациональной религиозности, к обскурантизму и сектантству. Человеку дан разум, чтобы он был человеком, и отказываясь пользоваться этим разумом, люди неизбежно впадают в то, что ниже человеческого достоинства. Отказываясь пользоваться разумом для того, чтобы понять и осознать свою веру, мы открываем дорогу самому примитивному мракобесию, шаманизму и первобытной магии.

И всё же богословие — лишь «надстройка» над глубинным религиозным опытом. Характерно, что Православная Церковь только трём святым усваивает имя «богослова»: апостолу Иоанну Богослову, святителю Григорию Богослову, который жил в IV веке, преподобному Симеону Новому Богослову, который жил в XI веке. Все трое никоим образом не сухие схоластики, а мистики и поэты. Для всех троих их богословие — высшее выражение невыразимо глубокой внутренней духовной жизни.

Зал музея Библии в Иосифо-Волоцком монастыре

Важно, однако, что в христианстве, в отличие, скажем, от разнообразных эзотерических учений, религиозный опыт — достояние традиции, Предания, а не достояние отдельного мистика. В конечном счёте субъектом богословского познания выступает не отдельный подвижник, осмысляющий свой религиозный опыт, а Церковь как таковая, которая осмысляет свой религиозный опыт, являющийся совокупным опытом всех верующих. И к этому осмыслению, являющемуся делом Церкви, призваны все христиане: и великие святые, и те рядовые члены Церкви, до которых её глубочайший духовный опыт дошёл, пусть и «отражённым светом», в творениях подвижников предшествующих веков.

Здесь у богословия возникает точка пересечения с дисциплинами историко-филологического цикла. Ведь эти дисциплины тоже изучают тексты. Когда богослов всерьёз обращается к тексту Библии или святых отцов, он должен, прежде всего, выяснить, какова та форма текста, с которой ему придётся работать. Здесь его работа, его методология, инструментарий такие же, как у светского текстолога. Более того, богослов должен проанализировать текст с точки зрения грамматики, языка, стиля, то есть он работает как филолог, лингвист, литературовед. Он должен понять историко-культурный контекст изучаемой книги, и в этом его работа ничем не отличается от работы историка или культуролога.

Есть лишь один вопрос, постановка которого обязательна для работы богослова и отсутствует в работе светского специалиста, — вопрос о том, что значит изучаемый текст для меня лично как для христианина и члена Церкви. Все остальные аспекты работы для богослова — подготовительные. И этими подготовительными аспектами он занимается, пользуясь тем же инструментарием, что и представители светской науки.

Прежде всего, я говорю о работе над библейским текстом. И здесь нужно провести границу между библеистикой и библейским богословием. Библеистика — наука историко-филологического цикла, общая для учёных разных конфессий, для учёных церковных и не принадлежащих к Церкви, тогда как библейское богословие — дисциплина конфессиональная, ищущая ответ на вопрос о том, что значат данные библейской науки для Церкви. В богословии к логическому анализу, рефлексии добавляется сопереживание, соучастие в том, что одновременно выше и глубже логического анализа и рефлексии. Можно сказать, богослов изучает тексты Священного Писания и Предания не так, как искусствовед смотрит на полотна старых мастеров, а так, как на них смотрит живописец.

У богослова, который занимается изучением или переводом Библии, словно бы на одно измерение больше, чем у обычного учёного. Но это не может быть препятствием для сотрудничества церковной и академической науки.

Иногда в адрес Церкви бросают обвинения, что она не хочет, чтобы Библия и богослужение были понятны народу. Нет ничего дальше от истины, чем такие обвинения. Ведь сама жизнь христианской Церкви именно что и началась с перевода — Благая весть Христова была переведена на греческий.

Если говорить о том, как распространялась христианская весть; если учитывать, что отсутствовали все современные виды транспорта, и представить дистанции, на которые переправлялись тексты Священного Писания, то можно говорить о том, что христианство распространялось с совершенно поразительной скоростью.

Иллюстрация из Сийского Евангелия, написанного в Москве при великом князе Иване Калите

Синодальный перевод является единственным существующим на сегодня удовлетворительным полным переводом Библии. За более чем 130-летнюю историю своего существования Синодальный перевод произвёл громадный сдвиг в русской культуре и обеспечил развитие русскоязычного богословия в конце XIX и на всём протяжении XX века. Именно этому переводу суждено было сопровождать российских христиан в самые тяжёлые годы нашей истории, в годы беспрецедентных гонений на Церковь и запрета на распространение Священного Писания. Во многом благодаря Синодальному переводу Священное Писание стало более доступным для восприятия народа, что способствовало сохранению в России православной христианской веры и возрождению религиозной жизни после падения государственного атеизма. Всё это делает Синодальный перевод неотъемлемым наследием русской церковной и светской истории, а также придаёт ему статус культурно-исторического памятника.

Один из наиболее часто задаваемых вопросов — каково влияние Священного Предания на переводы Писания?

Предание, или, по-латыни, традиция, — это понятие, в котором мы очень сильно расходимся, например, с протестантами. Они считают, что Священного Предания как такового не существует. Сейчас в некоторых протестантских общинах происходит либерализация нравственного учения. Это не касается нашего Отечества, но относится в основном к странам Западной Европы, Скандинавии, некоторым общинам в Северной Америке. Такая либерализация уводит от первоначального идеала. Наше понимание, которое в этом пункте совпадает с католическим, заключается в том, что Священное Писание Нового Завета отражает очень важную стадию становления христианства. В каком-то смысле в Новом Завете заложены все основы христианского вероучения, все догматы, но для того, чтобы эти догматы изложить на богословском языке, понадобилась дополнительная работа, которая была сделана в эпоху Вселенских Соборов. Каждый Вселенский Собор был ответом на ту или иную возникавшую ересь. Формулируя свой ответ, Церковь формулировала и догматы, причём она их не изобретала, а просто делала более доступными, более точно сформулированными, всегда при этом основываясь на Священном Писании. Для нас Предание Церкви, которое включает в себя проделанную в эпоху Вселенских Соборов и последующие периоды богословскую работу, а также литургические тексты, имеет не меньшее значение, чем Священное Писание. Мы считаем, что Писание является частью Священного Предания, а под Преданием мы понимаем опыт церковной жизни. Естественно, если перевод делается внутри Церкви церковными людьми для церковного употребления, то Предание обязательно учитывается и опыт Церкви непременно сказывается на самом тексте. Это было характерно и для Синодального перевода, особенно для перевода Нового Завета.

Некоторые задаются также вопросом о влиянии латинского перевода Священного Писания — Вульгаты — на славянскую Библию.

Иосифо-Волоцкий монастырь с высоты птичьего полёта

Когда наши переводчики работали над переводом Библии, они поставили перед собой задачу дать максимально полный текст и поэтому пользовались всеми источниками, которые имелись. При этом в греческой Библии одной из книг Ветхого Завета вообще не существует — она есть только в латинской версии. Довольно долго велись споры о том, на какой текст надо ориентироваться при создании Синодального перевода, и возобладала позиция святителя Филарета Московского, считавшего, что ориентироваться надо на еврейский масоретский текст, если речь идёт о Ветхом Завете. При этом именно святитель Филарет был автором записки о важности греческого текста — Септуагинты. То есть за основу брался еврейский текст, при переводе учитывались разночтения и в некоторых случаях отдавалось предпочтение именно греческому тексту; а там, где не хватало и того и другого текста, обращались к латинскому переводу, Вульгате.

Если же говорить о современном развитии библеистики, то, несомненно, библейская наука в настоящее время переживает расцвет. В Советском Союзе мы были оторваны от достижений библейской науки, потому что Церковь не имела возможностей для нормального богословского развития, для контактов с зарубежными учёными. И, конечно, разрыв, который произошёл между русской библеистикой на момент начала гонений на Церковь и тем, что происходило в этой науке на Западе в XX веке, очень велик. Поэтому одна из задач современной отечественной библеистики — освоение огромного материала, который был накоплен в XX веке, но подходить к этому материалу следует критически. Ведь во многих науках есть данные, а есть интерпретация этих данных. И здесь, конечно, всегда очень широкое поле не только для научной деятельности, но и для различного рода спекуляций.

Читайте также: