На камне веры Православной


Сегодня принадлежность к единой, неделимой России, необходимость общего, национального действия чувствуется, но практически не осознается. Между тем очевидно, что идейные, идеологические обоснования национального бытия, та «русская идея», о которой так много говорили, нуждается в четкой формулировке. Такая формулировка необходима в первую очередь для того, чтобы на ее основе, грубо говоря, осуществлять конкурентноспособный проект под названием «Россия» — к сожалению, на сегодняшний день качественная основа для национальной самоидентификации практический отсутствует. Страна воспринимается скорее как набор самостоятельных этносов, скрепленных некими договорными отношениями и общим словом «россияне», причем главной задачей считается удержать их от взаимных конфликтов, не более того. Объединяющая, над этническая, в конечном счете — «имперская» идея, призванная обеспечить переход с частного, этнического на общий, национальный уровень может и должна быть применена к современным условиям.

Святой Афон. Мощи святого апостола Андрея Первозванного начинают свой путь в Россию

С февраля 1917 года и до сего дня в России применялись и предлагались к применению самые разные варианты общенациональной, объединяющей идеи. Большевики, удерживая власть силой, имели возможность корректировать свою идеологию в широком диапазоне — от «мировой революции» до большевистского национализма и «советского патриотизма». Но ни чудовищные большевистские насилия, ни постоянное внимание к идеологии, мощнейший пропагандистский аппарат не принесли им желаемых результатов: действительно, коммунистам удалось в определенной степени создать новый тип убежденности, некую квазирелигию, но сделать из отечественных граждан убежденных строителей коммунизма им так и не удалось. Они добились не только внешней, но и внутренней покорности режиму, но не осознанной активности, обусловленной их идеологией. Более того, именно их усилиями страх перед любой личной активностью, перед какими то ни было личными, а не предписанными сверху убеждениями стал нормой. Обоснованным представляется и мнение ряда исследователей о том, что энтузиазм ранних советских времен — это энтузиазм людей, воспитанных в иной, прежде всего — религиозной системе ценностей, сменивших убеждения на прямо противоположные, но оставшихся в рамках психологии, предполагающей наличие безусловных ценностей. После краткого периода в самом начале советской власти, когда новые правители России всерьез задумывались об уничтожении традиционных институтов общества, началась подмена их содержания и смысла: семья ценна как ячейка советского общества; общественная нравственность необходима не сама по себе, а для того, чтобы с ее помощью успешнее строить коммунизм, и так далее. Именно следствием подобного подхода стал кризис общественных институтов, общественной нравственности после того, как исчезла советская идеология, замещавшая собой их естественное обоснование.

Говоря же о собственно имперской идее, идеологии сверхэтнической консолидации общества, вспомним, что именно руками большевистских вождей были прочерчены те границы, по которым распалась историческая Россия; подменив смысл и содержание единой державы на «новую историческую общность — советский народ», понятие, наделенное смыслом лишь в контексте предполагаемого «строительства коммунизма», тщательно поддерживая, а то и создавая на пустом месте по ничего не стоящим и ничего не дающим идеологическим соображениям «национальные культуры» этносов, вполне готовых к ассимиляции, поддерживая фиктивные «права республик на выход из Союза», коммунисты готовили ту мину, которая сработала в 1991 году. Как только ослаб репрессивный аппарат, утратила свое влияние общеобязательная идеология — выпестованные большевиками «национальные элиты» на деле доказали, что реально к России их не привязывало ничего.

Не будем забывать, что изначально идеология оттеснения большевиков от власти, идеология «демократического движения» подпитывалась именно моральным пафосом, осознанием безнравственности и нелегитимности советского режима. Беда была в том, что «демократы», воспитанные в советской системе ценностей, не смогли, когда перед ними встала задача перехода от оппозиции к государственному строительству, изобрести ничего лучше, чем инверсию того же марксизма: если большевики учили, что частная собственность есть безусловное зло, то их оппоненты сочли ее безусловным благом, основой для успешного существования и развития государства. Сами того не заметив, идеологи рыночных реформ оказались идейными наследниками Маркса и Ленина: как и их предшественники, они были свято уверены в том, что именно экономика, товарно-денежные отношения являются основной движущей силой общества, определяющей пути его развития, что либерализация экономики в силу объективных, непреложных законов не может не вывести Россию на уровень материально благополучных стран Запада.

Те, кто надеялся путем простого перенесения на отечественную почву западной практики общественных отношений решить проблемы страны, действовали так, очевидно, в силу сохраненной с советских времен убежденности в том, что Запад — это «СССР наоборот»; у нас плохо — у них хорошо, у нас социализм — у них «капитализм» и свобода. Фактически «либералы» до сих пор не смогли выйти из плена собственных предрассудков, не замечая и не желая осознавать неоднородности западных обществ, существования в них принципиально иных, отличных от отечественных условий, наконец — изначально иных исторических условий Запада. В результате невостребованной оказалась богатейшая отечественная традиция подлинно либеральной мысли, представленная такими именами, как отец Сергий Булгаков, Петр Струве, Семен Франк и многие другие. В начале двадцатого века лучшие представители отечественного либерализма нашли в себе мужество порвать с марксизмом, с социальными утопиями и обратиться в поисках путей для будущей России прежде всего к православной русской традиции. Они предвидели опасность грядущей российской катастрофы и предупреждали о ней; к сожалению, их голос не был услышан. Для большинства тогдашних политических и общественных деятелей либерального толка отрезвление наступило только в эмиграции, когда уже было потеряно все. Хотят ли повторить их судьбу те, кто сегодня, в условиях глубочайшего кризиса нравственных ценностей, серьезно рассуждает об «угрозе клерикализма» ?

Говоря о либеральной идее в приложении к сегодняшней России, необходимо понимать, как эта идея возникла, в чем ее истоки. Зародившись в секуляризированной, разноверной, сотрясаемой внутренними противоречиями Европе, идеология либерализма, утверждая первичность личной свободы, предполагала изначально мирное, равноправное сосуществование в обществе разных вер, различных убеждений при невмешательстве государства. С тех пор изменилось многое; по существу, современный либерализм сам стал неким подобием религии, возводящей невозможность, недопустимость твердой убежденности в чем-либо в ранг абсолютной и единственно возможной истины: отсюда — невероятные для русского человека эксцессы западной «политкорректности», соблюдаемой не менее строго, чем в иных странах — законы шариата. Вспомним хотя бы трагикомическую историю, как от выступлений на Би-Би-Си был отлучен известнейший православный мыслитель, богослов и проповедник митрополит Сурожский Антоний (Блюм): «Ваши выступления, — заявили ему, — звучат так, как будто Вы действительно верите, что то, о чем проповедуете, — единственная Истина. У нас это не принято. Вы должны излагать лишь одну из возможных точек зрения» Так утверждение прав личности, свободы личности, во имя которых начинался либерализм, оборачивается в итоге своей прямой противоположностью — диктатурой меньшинства.

Не будем забывать, что первой о ценности, уникальности каждой человеческой личности, о человеке как образе Божием, о свободе как о богоданном даре человеку заговорила именно Церковь; отринув ее учение, провозгласив человека высшей ценностью и мерилом всех вещей, либералы лишили себя основания, на котором их построения могли бы быть осмысленными — свобода без убеждений, без веры, без возможности жить по своей вере и действовать по своим убеждениям не нужна никому. Либеральная идеология лишена системы координат, там нет понятия о добре и зле, об истине и заблуждении. Отсутствие ценностей как ценность, отсутствие веры как предмет веры — вот краеугольный камень современного либерального учения; и в таком виде, в таком понимании оно не может быть приемлемым для нашей страны.

Либерализм можно критиковать с различных позиций; лучшие его проявления, те, которые вызывали острое неприятие со стороны тоталитарных режимов — защита прав и свобод личности, противодействие злоупотреблениям со стороны власти, превращению государства в самодостаточный институт, навязывающий свою волю гражданам, — безусловно востребованы обществом и не могут вызвать возражений. Но сам по себе либерализм, будучи оторван от обоснованных ценностных систем, аксеологически несостоятелен, лишен реального, осознанного ценностного наполнения, и как следствие — иммунитета, защищающего от впадения в маргинальность. В сегодняшней общественной и политической деятельности наших либералов, в правозащитной и парламентской деятельности мы видим достаточно четкое различие между теми, кто защищает реальные интересы людей, и теми, для кого важнее всего на свете не объективная политическая и общественная реальность, а абстрактные, ни на чем не основанные принципы либерализма. Если первые занимаются конкретными делами — работают с заключенными, с военнослужащими, с жертвами административного произвола, то вторые озабочены прежде всего правами всевозможных меньшинств, извращенцев и профессиональных сумасшедших, правами кого угодно и на что угодно, но только не нормальных людей жить по своим убеждениям.

К сожалению, отечественные политики, гордо именующие себя «правыми», видимо, слабо представляют смысл этого определения: по принятой во всем мире терминологии к «правым» относятся те политические силы, которые, помимо личных прав, активнейшим образом защищают именно традиционные, основанные на традиционном мировоззрении ценности: семья, общественная нравственность, Церковь. Именно правые партии в посткоммунистических государствах — в Литве, Грузии, Армении, Польше, многих других — добились полномасштабного возвращения Церкви ее имущества, преподавания Закона Божия (а не компромиссных по существу «Основ культуры»!) в школе, заключения, как в Грузии и Армении, государственного конкордата с национальной церковью. Правые в Германии — это, фактически, ХДС, одна из двух крупнейших политических партий, чья идеология неразрывно связана с христианским вероучением. Правые в Америке — это, помимо всего прочего, законодательная борьба за запрещение абортов, это президент Буш, чей первый после вступления в должность указ (отмененный впоследствии демократическим большинством конгресса) запрещал финансирование Америкой пропаганды ограничения рождаемости за рубежом, в том числе и в России. Повсюду в мире антиклерикализм, противодействие традиционным ценностям, борьба за «права меньшинств» — удел социалистов, леваков, «зеленых», феминисток, маргиналов. В Европе они занимаются той же самой «правозащитой», стремясь ограничить права верующих, где только возможно; в Южной Америке марксисты борются с «правыми» проще — убивают католических священников.

Отечественные «правые» не видят этого в упор; упрекая верующих в «ограниченности», сами они имеют об отечественной духовной традиции самые что ни на есть дремучие представления — создается впечатление, что изучали они ее лишь в рамках советского курса по диамату, а то и просто по «Пионерской правде». «Преподавание «Основ православной культуры», — заявляет Ирина Хакамада, — способно воспитать целое поколение людей со средневековым мышлением»; к таковым она, видимо, относит и Сергия Булгакова, и Струве, да и вообще все поколения русских людей, включая хоть Пушкина, хоть Достоевского, хоть Марину Цветаеву, — имевших несчастье изучать в школе, страшно сказать, Закон Божий.

Сегодня очевидна и недостаточность существующей официальной позиции, построенной на слове «россияне»; выполняя по существу охранительные, сдерживающие функции, она неспособна служить основой, стимулом для осознанного, общенационального действия, наследуя советской идеологии «многонационального государства», не способна служить надежной преградой сепаратистским тенденциям и амбициям региональных лидеров. Поддерживая концепцию « национального многообразия », выделения в стране «национальных» регионов, мы рискуем тем же, чем рисковали и большевики, — культурным, а в конечном счете — и политическим единством страны. Любовь к своему народу, своей культуре, своим традициям — великие и святые чувства, но ни в коем случае они не должны служить поводом для обособления и разделений. Более того, мы не можем закрывать глаза на то, что в результате подобного подхода представители «титульного» этноса, зачастую находящиеся в меньшинстве, получают больше прав и возможностей, чем прочие. Примером тому — недавние события в Набережных Челнах, городе, населенном по преимуществу русскими, где татарские националисты при очевидном попустительстве властей любыми методами, вплоть до физической агрессии, противодействуют строительству православного храма. В том же Татарстане подвергаются явной дискриминации кряшены — православный тюркоязычный этнос — им отказывают в праве на национальную идентичность, принуждая записываться татарами. Введение в Татарстане и Башкирии вкладышей в паспорта, свидетельствующих о региональном гражданстве, — еще один шаг к обособлению этих частей России.

Мы видим, что принцип национально-территориальных автономий ведет зачастую к образованию родовых и семейных кланов, способных контролировать административную систему и экономику целого региона. У нас же некоторые горе-националисты договорились уже до «выделения русской национально-культурной автономии в составе России»! Более того, поскольку существующая практика дает «национальностям» преимущества, некоторыми авантюристами ведется осознанная работа по искусственному выделению новых, доселе не существовавших этносов — существует и пропагандируется, например, идеология существования казаков как отдельного народа, отличного от собственно русских. Любой национализм, противопоставляющий между собой народы, проповедующий особенные права «титульных» наций, смертельно опасен для России. Это касается и тех русских националистов, которые, радея о «расовой чистоте», рассматривают русский народ как некий особый биологический вид, чуть ли не породу — как у животных. Такого рода деятели воображают, что они служат России, занимаясь на самом деле многолетним пережевыванием одних и тех же ксенофобских тезисов.

По существу, биологический национализм отрицает сам смысл существования России как страны — носительницы высших ценностей, открытых любому, кто способен и готов их принять, отрицает саму возможность для нашего Отечества быть не замкнутой самодостаточной системой, но страной, которая может и должна дать миру многое. Национализм опровергается самой историей России, органически вбиравшей в себя на протяжении веков различные, разнородные этносы. Очевидно, что невозможно свести Россию к родовой, биологической общности, так же как и к общности языка — к сожалению, и на русском языке говорилось и писалось то, что послужило причиной бесчисленных бедствий для нашей страны.

Быть русским — это значит прежде всего принадлежать к великой общерусской культуре, истоки и корни которой — в Православии; даже будучи оторванным от этих корней, от осознанной веры, от знания исторической правды, невозможно не чувствовать особенность русской души.

Для некоторых очевидная инаковость России, ее отличие как от восточной, так и от западной цивилизации послужила камнем преткновения, свидетельством чему — модная в последнее время в определенных кругах идеология «евразийства», рожденная в довоенные годы в недрах НКВД как средство для дезориентации и разложения национально мыслящей русской эмиграции; признавая отличие России и от Запада, и от Востока, «евразийцы» отводят ей роль некоего восточно-западного гибрида, причудливого сочетания заимствованных свойств. Историческая миссия России, согласно такому учению, — служить, как они выражаются, «мостом», а точнее — прокладкой между Востоком и Западом. На практике такая идеология выражается в виде постоянных попыток «евразийцев» пропагандировать внесение в нашу культуру прежде всего восточных элементов, явное преувеличение роли исламского фактора в истории нашей страны, а порой — и откровенная ревизия этой истории, имеющая своею целью доказательство, например, «взаимообогащающих связей Руси с Ордой», и чуть ли не отмену Куликовской битвы. Логическим следствием распространения «евразийских» идей стало появление «русского ислама» — абсурдных политических проектов, направленных на русификацию ислама и пропаганду его приемлемости для традиционно православных народов и для политической элиты.

Рассматривая существующие политические проекты, невозможно не отметить общую для них, при всей их разнородности, черту, то общее свойство, из-за которого, собственно говоря, и оставались до сих пор безуспешными попытки реальной, эффективной национальной консолидации посткоммунистической России. В каждом случае их идеология основана на допущении неких принципов, привносимых извне, введении новых аксиом в российскую политическую геометрию. Будь то идеи принудительного социального равенства и государственной собственности на средства производства, идеи западного либерализма, идеи национального единства «по крови», да какие угодно из этого набора — их объединяет одно: неумение или нежелание учитывать объективно существующие особенности нашей страны, определенные ее историей, ее генезисом, ее судьбой.

Россия фактически была создана христианством, именно православная вера послужила для нее связующей основой, именно в лоне Православной Церкви произошло ее становление как нации. Значение Церкви для формирования русской души, русского характера, русской системы ценностей переоценить невозможно; с ней и в ней, в ее учении, в ее системе ценностей Россия существовала столетия. Сегодня отрицать значение Церкви — это значит отрицать девять с лишним веков нашей истории, девять десятых России. И можно сколько угодно рассуждать о «светском характере государства», о «равноправии конфессий» — но, не учитывая специфику нашей страны, не понимая ее природы, мы никогда не стронемся с места. Основная причина сегодняшнего бедственного положения — аксеологический, ценностный кризис, отсутствие осознанного основания безусловно существующих ценностей, как следствие — отсутствие мотивации общенационального действия. Такое обоснование, такую мотивацию может дать только Церковь.